понедельник, 31 марта 2014 г.

Дочь Пана

Продолжая писать о любимых книгах, хочу отметить этот рассказ из книги Дион Форчун, так как её героиня чем-то напоминает  Лёвушку-лисёнка из моего романа "Дхана и иные миры". Привожу здесь только отрывок, всё остальное и другие рассказы Дион Форчун можете прочитать по ссылкам.


... 

    Свернувшаяся клубком на диване, между двумя женщинами, которые, казалось, принадлежали к иной породе и обсуждали ее в ее же присутствии, словно она была неодушевленным предметом, девушка выглядела типичной умственно отсталой. Дефективные не вызывали у меня ничего, кроме отвращения, а свое сочувствие я приберегал для членов их семей. Но девушка, которая находилась передо мной, внушала не чувство отвращения, а только жалость. Она напоминала жаворонка в клетке в лавке торговца всякой живностью, с оперением, тусклым от грязи и потертым о прутья клетки, апатичного, больного, жалкого, который не поет потому, что не может летать. Для чего она была предназначена природой, сказать было невозможно, поскольку две ревностные воспитательницы, тщательно ее опекавшие, так оберегали ее, что от начального материала ничего не осталось. Ее личность раздражала обеих, и они эффективно подавляли ее, но, увы, не было ничего, чем они могли бы ее заменить, и они остались с лишенным души автоматом, которого таскали от психиатра к психиатру в безнадежной попытке устранить ущерб и поддерживая именно те условия, которые к нему привели.
    Я очнулся от своих размышлений, услышав голос матери, которая, явно имея вкус к экономии во всем, что касалось гадкого утенка, ловко торговалась с Тавернером по поводу оплаты, а он, который всегда больше интересовался скорее человеческим, чем коммерческим аспектом своей работы, уступил ей больше половины.
    — Тавернер, — сказал я, как только за ними закрылась дверь, — то, что они платят, не покроет ее содержания и питания, разве только лечение. Они не бедняки, взгляните на их машину. Черт возьми! Почему вы не заставили их заплатить?
    — Мой дорогой мальчик, — сказал он мягко, — я вынужден был взять плату ниже оплаты гувернантки, иначе я не получил бы эту работу.
    — Вы считаете, что ваша работа большего не стоит? — зарычал я, ибо терпеть не мог, когда обманывали людей, подобных Тавернеру.
    — Трудно сказать, — ответил он. — Они забивают квадратную деревяшку в круглое отверстие с такой уверенностью, что могут эту деревяшку расколоть, но до какой степени, мы не сможем сказать, пока не вытащим ее из отверстия. Но какое впечатление произвела на вас наша новая пациентка? Первое впечатление обычно самое верное. Какие чувства разбудила она в вас? В случаях, когда дело касается психики, это вернейшие показания.
    — Похоже, она вынуждена жить так, как будто выполняет неприятную работу, — ответил я. — Она малопривлекательный объект, но не отталкивающий. Я не столько жалею ее, сколько сочувствую ей, в этом, знаете ли, есть разница. Я не могу выразить это яснее.
    — Вы как раз выразили это очень ясно, — сказал Тавернер. — Различие между жалостью и сочувствием — краеугольный камень в этом случае. Мы жалеем то, чего в нас нет, и сочувствуем тому, что по воле Бога касается вас или меня. Вы чувствуете родство с этой душой потому, что, в какую бы оболочку она ни была заключена, она «одна из нас », но повреждена при сотворении.
    — И повреждена тяжелой рукой, — добавил я. — Я думаю, если бы они были бедными людьми, эта больная попала бы в специализированную психиатрическую клинику.
    — Вы ошибаетесь, — сказал Тавернер. — Эта больная на ступень выше. — Бросив это загадочное замечание, он вышел.
    На следующий день появилась новая пациентка, которая отзывалась на неподходящее ей имя Диана. На вид ей можно было дать лет пятнадцать, но в действительности ей было около восемнадцати. Тощая, неопрятная, неуклюжая и мрачная, она имела все повадки пса, испорченного дурным обращением. Она, конечно, не являлась украшением общества, и я бы не удивился, если бы Тавернер ее изолировал, но он, казалось, не только не был склонен организовывать наблюдение, но предоставил ей полную свободу. Не привыкшая к отсутствию ограничений, она, казалось, не знала, чем заняться, и ходила крадучись, словно в любой момент неведомые грубые силы могли потребовать наказания за какие-то проступки.
    Пользуясь случаем, хочу объяснить, почему наша пациентка была предоставлена самой себе. Она, конечно, не делала чести заведению, но я начал понимать, чем руководствовался Тавернер. Полностью предоставленная самой себе, девушка начала постепенно вписываться в окружающие обстоятельства. Если она хотела есть, то должна была попасть в столовую примерно в то время, когда там обслуживали; когда ее руки становились неприятно липкими, она мыла их, о чем свидетельствовали полотенца, поскольку мы вообще не могли обнаружить какой-либо разницы в состоянии ее рук. И в дополнение ко всему, она осмысливала и наблюдала все, что происходило вокруг нее.
    — Вскоре она проснется, — сказал Тавернер, — и тогда мы увидим, как примитивное дикое животное будет приспосабливаться к цивилизованному обществу.
    Однажды обескураженная старшая сестра попросила нас пойти с нею в логово Дианы, так как трудно было назвать это комнатой после того, как девушка провела там двадцать четыре часа. Пока мы шли по коридору, наши ноздри раздражал сильный запах гари, а когда мы прибыли, то обнаружили завернутую в покрывало юную леди, сидящую со скрещенными ногами на коврике у камина, где тлело все ее личное имущество.
    — Почему ты сжигаешь свои одежды? — спросил Тавернер, словно эта интересная и невинная эксцентричность была обычным занятием.
    — Они мне не нравятся.
    — Чем же они тебе не нравятся?
    — Они не «мои».
    — Пойдем с нами в комнату отдыха, пороемся в театральных костюмах и посмотрим, можно ли там найти что-нибудь, что тебе понравится.
    Мы направились в комнату отдыха. Диана, завернувшись в свое покрывало, семенила позади высокой фигуры Тавернера, а возмущенная старшая сестра замыкала забавную процессию.
В нашем театральном гардеробе она отыскала маленькую зеленую тунику, в которую мы одевали эльфа, когда ставили «Сон в летнюю ночь». Кто-то (позже я узнал, что это был Тавернер) коротко остриг ей волосы, из-под туники выглядывали длинные зеленые чулки, подчеркивающие худобу и угловатость ее конечностей. Какой-то каприз воображения перенес меня в школьные дни, … Я увидел себя, вернувшегося после игры в «зайцев и собак», разгоряченного ударами дождя и ветра, принявшего ванну и расслабившегося среди пара и шума ванной комнаты. На какое-то время … во мне проснулось ощущение силы и собственной значимости, так как в школе я был фигурой, независимо от рангов и чинов. Снова я стал капитаном в играх, изучающим глазами новичков в надежде отыскать кого-нибудь подающего надежды. И вслед за этим, подобно вспышке, в сознании промелькнуло связующее звено: я понял, почему мое сознание перенеслось в эти забытые ушедшие дни, — неуклюжие конечности в длинных зеленых чулках — такие же были у одной бегуньи. Мускулатура, длина ног, все говорило о скорости и резвости. Она не производила впечатления той, кто сделает игру, но она радовала сердце капитана игры.
    Старшая сестра появилась в дверях, подобно карающей Немезиде, — уже давно наступило время отхода ко сну, но, мы забыли обо всем. Она укоризненно посмотрела на меня, мы обычно были союзниками в поддержании дисциплины, но сегодня вечером я чувствовал себя непокорным уличным мальчишкой, мне хотелось присоединиться к Диане и другим непокорным, приняв участие в какой-нибудь возмутительной шальной выходке против закона и порядка.
    Ее вмешательство рассеяло чары. На мгновение глаза Дианы вспыхнули, и я подумал, что мы имеем дело с одним из тех проявлений ее темперамента, о которых нам приходилось слышать, но с которыми мы пока не сталкивались. Однако они погасли, вернувшись к своей обычной рыбьей неподвижности, и неуклюжая девочка, волоча ноги, подчинилась приказу…
       — Чертова баба, — сказал Тавернер, запирая окна, — она не годится для этой работы.
    Я направился наружу, чтобы закрыть ставни, но остановился на пороге.
    — Боже мой, Тавернер, — воскликнул я, — понюхайте!
    Он вышел на террасу, и мы вместе вдыхали аромат цветущего сада. На траве лежал иней, дул пронизывающий мартовский ветер, но воздух был наполнен запахом цветов, принесенным из разогретого солнцем соснового бора. Под сенью ползучих растений что-то зашевелилось, мимо нас стремительно промчался огромный заяц и скрылся в кустах.
    — Боже милостивый, — воскликнул я, — как он сюда попал?
    — В самом деле, как? — сказал Тавернер. — Если мы узнаем это, мы сможем узнать и некоторые более важные вещи….


Комментариев нет:

Отправить комментарий